Меню сайта
Поиск по сайту
Номера журнала
Фотоальбомы
Разное
Друзья сайта
Продажа журналов
Пользователи
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0


Яндекс.Метрика

Индекс цитирования.

Меня снова приглашают…

После нескольких моих новых побед история с Ширахом была предана забвению. Снова стало хорошим тоном представлять Манфреда фон Браухича своим гостям. Даже министр пропаганды Йозеф Геббельс не преминул пригласить меня к себе.

С этим «доктором» я познакомился вскоре после прихода нацистов к власти, во время тренировок на автотреке АФУС. Он сам подошел к нам, когда механики проверяли мотор и заменяли свечи зажигания.

Внешний облик Геббельса разочаровал меня. Невозможно было себе представить, что этот крохотный, тщедушный мужчина в дешевом габардиновом плаще является столь искусным оратором-демагогом. Но, несмотря на свой убогий вид, он все же чем-то подкупал. Приехав на трек, он хотел выказать свой личный интерес к «единственному в своем роде немецкому гонщику на немецкой машине» и тем самым подчеркнуть внимание нацистского правительства к предстоящим гонкам.

В ходе этого состязания меня пять раз подводила резина, но я не падал духом, всякий раз добирался до своего бокса, менял очередной баллон и все-таки занял пятое место в условиях острой конкурентной борьбы с мастерами из нескольких стран. Геббельс додумался использовать это мое поражение в интересах все той же пропаганды. Он прислал мне телеграмму: «Дорогой господин фон Браухич! Мы, правда, не победили, но я все же хочу поздравить Вас от всего сердца за то, что, несмотря на пять технических дефектов, Вы не прекратили гонки и неодолимо продолжали бороться за Вашу фирму и за германский флаг. Это тоже победа, а именно победа твердости характера, и у Вас есть все основания гордиться ею. С сердечным приветом Ваш д-р Геббельс».

Я обрадовался этому поздравлению, но меня покоробило это «мы» и «германский флаг». Впрочем, я не так уж расстроился.

Впоследствии Геббельс регулярно приглашал меня на свои «киновечера».

Впервые я пошел к нему в 1934 году. С любопытством предвкушая свою встречу с обычно недоступными корифеями мира кино, держа в руке приглашение, отпечатанное на плотной пергаментной бумаге, я поднялся по ступенькам широкой лестницы. Геббельс устраивал эти празднества в своей берлинской служебной резиденции, в бывшем дворце принца Луиса-Фердинанда на Вильгельм-платц, нынешней площади Тельмана.

Облаченный во фрак, расправив тщедушные плечи, хозяин дома встречал гостей. Рядом с ним стояла его жена, дама вполне приличного вида.

С течением лет приемы у министра пропаганды все больше превращались в своеобразную «кинобиржу», где режиссеры и продюсеры оценивали и сбывали «товар». На этих легких и непринужденных кинобалах рушились все барьеры чопорности и ханжеской «добропорядочности», воздвигнутые нацистами для народа. Сюда приглашали не только автогонщиков, но и других спортсменов, например, Макса Шмелинга или Готтфрида фон Крама. После трудного спортивного сезона, полного предельного напряжения и самоотречения, они вдруг попадали в атмосферу очаровательной женственности и, естественно, испытывали чувство глубокой внутренней разрядки. Даже такие серьезные киноактеры, как Густав Грюндгенс, Эмиль Яннингс, Генрих Георге, Вернер Краус или Луис Тренкер, и те молодели душой, флиртовали и танцевали.

Своих привилегированных гостей, которым дозволялось порезвиться в этой «киновотчине», Геббельс отбирал из вполне определенных кругов, к которым не принадлежали ни промышленные магнаты, ни банкиры, ни политические деятели. Из года в год все больше людей жаждали попасть в число приглашенных.

Здесь никто никого не стеснялся. Никому не мешал одетый в раззолоченный позументами фрак эсэсовец, который разносил холодные закуски и наливал шампанское в бокалы.

За столом Геббельса сидели прекраснейшие из прекрасных женщин. В их обществе он чувствовал себя куда лучше, нежели рядом со своей серьезной супругой. Обычно она довольно скоро ретировалась.

Когда все уже были навеселе, бойкий «доктор» начинал обход столов, задерживаясь и около нас, автогонщиков. Нисколько не церемонясь, он публично демонстрировал симпатию, которую питал к своей очередной «даме сердца», преподносил ей подарки и оказывал всяческое внимание. По этим признакам даже непосвященному было легко определить степень интимности отношений хозяина с той или иной гостьей, а посему за ней, естественно, уже никто другой не решался ухаживать.

Он охотно фотографировался с предметами своей страсти, публиковал эти снимки в газетах, чтобы показать народу свою «привязанность» к деятелям киноискусства. Любопытная подробность: перед тем как делались эти снимки, лакеи убирали со столов бокалы с шампанским и ставили вместо них пивные кружки. Геббельсу хотелось создать впечатление, будто и у министра пропаганды все происходит «запросто» и «по-народному». Эта открытая показуха раздражала нас своей нелепостью и бессмысленностью.

Будучи покровителем немецкого кино, Геббельс великодушно разрешал киноактрисам являться к нему на предмет испрашивания той или иной роли. С этой целью он установил два приемных дня в неделю. Путь к карьере кинозвезды открывался только на этих аудиенциях за чашкой кофе. Я знал многих паломниц, посетивших эту «мекку», дабы поскорее прославиться на экране. Но, увы, им пришлось в полной мере изведать переменчивость желаний этого мецената, который нередко сменял благоволение на гнев. А для попавших в немилость путь к блеску и славе закрывался навсегда.

Приглашение в Дом летчиков на Принц-Альбрехтштрассе, где безраздельно хозяйничал «властелин воздуха» Герман Геринг, давало возможность внимательно приглядеться к зубрам германской экономики, угощаясь шампанским и черной икрой. Такого приглашения домогались многие. Геринг, «боевой пилот первой мировой войны», любил окружать себя старыми летчиками, которые и задавали здесь тон. Вечера эти происходили в малоприятном окружении эсэсовцев и сотрудников гестапо, только что созданном Герингом. В отличие от легкомысленно-эротической атмосферы празднеств кинодеятелей на «балах летчиков» господствовал казенный дух прусской военщины. Лишь после полуночи протокольная церемонность несколько ослабевала. Тогда уже не надо было задержать бокал точно на уровне третьей пуговицы мундира, а разрешалось поднести его естественным движением прямо к губам. В больших залах, в нишах и за стойкой бара настоящего веселья не было и в помине. Тонные буржуа и разодетые в мундиры высокопоставленные представители всех родов войск вели себя крайне сдержанно и явно не одобряли шумливого поведения иных нацистских бонз. Сюда являлись только «великие мира сего»: банкиры Абс и Пфердменгес, представители концернов Стиннеса и Тиссена, генеральные директора фирм НСУ, «Мерседес» и «Ауто-унион» — фон Фалькенхайн, д-р Киссель, д-р Брунс и многие, многие другие.

Мой кузен, обер-лейтенант Бернд фон Браухич, адъютант Геринга, представил меня крупнейшим руководителям авиастроения профессорам Мессершмидту и Хейнкелго, которые в эту минуту беседовали на профессиональные темы с двумя представительницами «женской авиации», знаменитой Ханной Райтш и Элли Байнхорн, прославившейся полетом в Африку.

На другом приеме у Геринга началось мое перешедшее впоследствии в дружбу знакомство с генеральным директором заводов «Юнкерс» в городе Дессау д-ром Генрихом Коппенбергом, у которого мне довелось во время войны поработать несколько лет в качестве личного референта.

Всячески силясь подчеркнуть свой ранг первого маршала рейха и приковать к себе внимание своих четырехсот гостей, Геринг через определенные промежутки исчезал, переодевался и торжественно представал перед собравшимися в новом наряде. В течение вечера он переоблачался по шесть-семь раз, появляясь то в облике ландскнехта — в зеленых сафьяновых сапогах и белой шелковой рубахе, то в ярко-красном, усеянном орденами мундире какого-то фантастического фасона. Все знали, что он поручал шпикам выявлять гостей, не аплодировавших этому маскараду или позволявших себе неуважительные замечания на сей счет. Конечно, никому не хотелось так глупо навлечь на себя неприятность, и все в соответствии с желанием Геринга притворялись, что принимают его всерьез.

Мне хорошо запомнился ночной разговор с моим другом Эрнстом Удетом, устроившим мою первую встречу с Гитлером, и будущим генеральным уполномоченным по автотранспорту Берлином, когда однажды в полночь после очередного приема у Геринга мы вышли из Дома летчиков. Как только мы оказались на улице, нам бросились в глаза ярко освещенные окна в доме напротив, на той же Принц-Альбрехтштрассе.

«То же, что у нас, летчиков, — проговорил Удет. — Один празднует победу в воздушном бою и пьет шампанское, а другой разбился! Мы с тобой возвращаемся домой после званого ужина, а, напротив, в гестапо... ладно, не будем говорить об этом!.. Ужасное и смешное часто соседствуют!»

«Когда-то это был замечательный дом, — сказал Верлин, — так называемый Дом художественных ремесел. Сотни девушек обучались здесь росписи стен, плакатной живописи, оформлению сцены. Устраивались карнавальные вечера, такие веселые и увлекательные, что гости расходились только на рассвете. В июне 1933 года Геринг распорядился закрыть художественные мастерские и выставочные помещения и разместил в этом доме часть отдела «Iа» государственной полиции, который вскоре был преобразован в гестапо — тайную государственную полицию».

«Я тоже хорошо помню Дом художественных ремесел, — сказал я. — Особенно чудесную карнавальную ночь, которую провел там. С каким вкусом были украшены все помещения!.. Просто не верится, что в этом здании, которого сейчас во всей Германии боятся как огня, еще совсем недавно беззаботно смеялась молодежь».

Удет молчал. Он, несомненно, знал про этот дом больше моего. Впрочем, кое-что доходило и до меня. Мне говорили, что там, так же как в концентрационных лагерях, безжалостно мучают людей.

Снова и снова воображение рисовало жуткие картины жестокостей, средневековых пыток, чудовищных порядков в лагерях, где заключенных забивали до смерти, расстреливали, вешали. Но люди как-то старались закрывать глаза на это, утешали себя тем, что, мол, не так уж все страшно. Дескать, мало ли что болтают, вероятно, преувеличивают. А кроме того, уж если кто попался, значит, у него рыльце в пушку, да и вообще кому до этого дело! Все равно ничего тут не изменишь, а поэтому и нечего вмешиваться. Таковы были «успокоительные пилюли», которые «глотали» тысячи и тысячи людей, подавляя в себе негодование и чувство порядочности.

Жизнь казалась мне прекрасной, и я был вполне доволен ею. Я завоевал себе славу, зарабатывал много денег. Чтобы ощутить какую-то внутреннюю связь с людьми, которых преследовали, я по крайней мере должен был знать, чего они, собственно, хотят. Правда, я знал: они добиваются перемен в своей стране. Но что, в сущности, им удалось бы улучшить? Прежде, когда Геббельс и Геринг не устраивали своих вечеров, автоспорт был в загоне. Теперь же мы побеждали на всех гоночных трассах, трехлучевая звезда — эмблема фирмы «Мерседес» — и наши имена стали знамениты. Многое в тогдашней Германии мне явно не импонировало, даже претило, противоречило представлениям, внушенным мне с детства. Я презирал грубую зрелищность нацизма, но мирился с ней, ибо кое-что в нем казалось мне все-таки приемлемым.

А чего желали узники казематов на Принц-Альбрехтштрассе? Ведь это же были «красные»? Ведь именно их в моем доме называли «главной опасностью», еще когда я ходил в школу на площади Галлешес Тор.

И все-таки становилось жутко при мысли о зверствах, чинимых гестаповцами. Мы быстро прошли мимо окон этого страшного дома и постарались отвлечься от тяжелого настроения, охватившего нас. Такую позицию, конечно, не назовешь ни героической, ни даже просто мужественной. Удет, словно отгадав мои мысли, сплюнул и сказал: «Не будь я старым матерым волком, я, наверно, ужаснулся бы перед всем этим лицемерием и жестокостью... А так... Лучше не думать об этом... Пойдемте куда-нибудь, друзья, пропустим еще по маленькой...»

Моя первая встреча с Удетом, этим чрезвычайно живым невысоким мужчиной с добродушным выражением лица и лукавыми улыбчивыми глазами, состоялась еще в 1927 году. Тогда я был фаненюнкером 5-го пехотного полка в Штеттине. Как-то в воскресный день я отправился на пригородный аэродром посмотреть авиационный праздник. Гвоздем программы были фигуры высшего пилотажа, которые Эрнст Удет демонстрировал на одномоторном биплане. После бесславно проигранной первой мировой войны этот ас зарабатывал себе на хлеб только своим летным искусством. Его рекламные полеты по поручениям промышленных фирм давали ему не только приличные доходы, но со временем сделали его настолько популярным, что на него обратили внимание кинопродюсеры. Несколько лет кряду полеты для киносъемок чередовались с публичным показом высшего пилотажа. Особенным успехом пользовался снятый в Альпах приключенский фильм «Белый ад Пиц Палю», в котором Удет в полной мере продемонстрировал свою выучку классного авиатора. Здесь были головокружительные пике в узких горных ущельях, рискованные посадки на глетчеры и крохотные плато.

Однажды под Штеттином мне посчастливилось увидеть один из его коронных номеров — «трюк с носовым платком». Этому трюку предшествовали безудержно смелые мертвые петли. Он крутил их у самой земли, приводя публику в состояние крайнего возбуждения. Но то, что следовало затем, вызывало форменный взрыв экстаза. Примерно в ста метрах от барьера, за которым теснилась толпа зрителей, на травяном бордюре, окаймлявшем летное поле, лежал обыкновенный носовой платок. Удет подлетал к этой точке на предельной скорости, держась на высоте не более двух метров. Затем следовал резкий разворот на крыло, едва не касавшееся земли. Крюком на боковой кромке нижней плоскости Удет подхватывал платок и под ликующий рев толпы взмывал с ним в воздух.

Я безмерно восхищался этим человеком, видел в нем истинного героя, которому следует подражать. Пять лет спустя, в мае 1932 года, нас познакомили на автотреке АФУС. По заданию одной фирмы автомобильных шин я испытывал образцы ее изделий на тяжелой, но высокоскоростной машине. Под действием центробежной силы от протектора то и дело отрывались куски резины и, словно осколки снаряда, пролетали в нескольких сантиметрах от моих локтей. Было очень неприятно мчаться со скоростью 200 километров в час на обнаженном корде. Машину заносило.

Удет с интересом следил за моими усилиями. В перерывах мы непринужденно болтали, и вдруг он мне предложил устроить небольшую гонку автомобиля с самолетом. Опытный деловой человек, он сразу же связался с отделом кинохроники фирмы «Уфа». Расставаясь, он весело хлопнул меня по плечу и сказал: «Развлечемся и вдобавок заработаем по ящику шампанского!»

Кинооператоры предложили заснять с бреющего полета сенсационные кадры: работа автогонщика за рулем. Удет решил лететь с таким расчетом, чтобы я мог нагнать его сзади, проехать под ним и выйти вперед.

Тогдашняя максимальная скорость автомобиля равнялась примерно 220 километрам в час, и было далеко не просто хотя бы на короткое мгновение оторвать глаза от дороги и перевести взгляд на летящий сверху самолет.

Когда я принял старт, Удет уже находился в воздухе и шел над северным поворотом трека. На огромной скорости я вышел на прямую и перегнал его. Мой драндулет с открытым выхлопом, смонтированным почти вплотную к водителю, несся с чудовищным грохотом, к которому примешивался отчаянный вой компрессора. Ко всему этому добавился рев авиационного двигателя.

И вдруг мне стало страшно: лететь впритык надо мной — чистейшее безумие. Что, если этот легкомысленный парень попадет в воздушную яму и плюхнется на меня!

Мне пришлось мобилизовать все свое хладнокровие и жать на акселератор, чтобы продолжать эту дурацкую затею. Затем я дал максимальные обороты и с удивлением обнаружил, что выхожу вперед. До чего же я обрадовался! Моя машина оказалась быстрее его «летающей этажерки»!..

Через несколько часов мы с ним сидели в ресторане «Хорхер» на Лютерштрассе и ликовали, как два сорванца, которым удалось какое-то небывалое озорство.

«Уже звонили с киностудии, — сказал Удет. — Кадры блеск! И денежки заплатят немалые. А мне, представьте, пришлось здорово попотеть за ручкой управления, чтобы не налететь на вас, как кочет на курочку».

О том, как у меня самого тряслись поджилки, я ему, конечно, не сказал ни слова.

Расставаясь, мы условились встретиться вновь в загородном ресторане «Никольске» у Ваннзее.

«Оттуда мне будет удобно наблюдать вашу воскресную гонку», — сказал Удет на прощание.

Моя очередная победа над международной автоэлитой придала нашей встрече на веранде особенную сердечность. Несколько раз нам доливали чашу с «Майским крюшоном» - напитком из ясменника. Мы сердечно беседовали, и обоим хотелось, чтобы эти приятные часы на веранде ресторации длились бесконечно.

Иронизируя над собой, Удет рассказывал о своих попытках пустить корни в послевоенном буржуазном мире. Он настойчиво искал встреч с бывшими фронтовыми друзьями, с которыми не раз пировал в офицерских казино. К их числу относились Геринг и будущие генералы Каммхубер, Лерцер и Мильх.

С большим юмором он описывал свою жизнь в первые послевоенные недели в 1918 году: «Летная форма гарантировала нам всеобщее уважение. Теперь же, став заурядными штафирками, мы должны были бороться за свое существование, как и все остальные. Я сразу же заприметил несколько списанных аэропланов и пытался как-то использовать их. Геринг, напротив, ничего не хотел знать про авиацию. Он нашел себе «покровителя» в лице какого-то владельца бара и добывал кокаин для его клиентов. Этот наркотик продавался в порошках и был баснословно дорог, что позволяло Герингу жить вполне безбедно».

Потом он рассказал про веселые объезды питейных заведений на машине таксиста Мильха, со временем поднявшегося до генерал-фельдмаршала.

«Мы с Герингом ждали Мильха на условленном перекрестке. Наконец он подкатывал, распахивал дверцу и мы усаживались в машину, словно какие-нибудь великие князья. Проехав несколько метров, Мильх орал: «Слезайте с сиденья, а то я должен включить счетчик!» С послушностью школьников мы сползали на пол, чтобы никто нас не увидел. Потом мы подъезжали к пивной, где собирались кокаинисты, опекаемые Герингом. Толстяк раскошеливался и щедро угощал нас гуляшом или рублеными котлетами с булочками».

Иногда, по словам Удета, они заезжали в летнее кафе, принадлежавшее бывшему механику Геринга. Хозяин великодушно потчевал господ офицеров бесплатно...

В последующие годы мы с Удетом не раз выбирались в облюбованное нами уединенное «Никольске» и подолгу разговаривали за бутылкой доброго вина. Меня всегда поражали его резкие высказывания о нацистских порядках в Германии.

 

Прошло около двух лет, и на приеме у Геринга я неожиданно встретил Удета в форме полковника люфтваффе17. Я был ошеломлен: Удет в форме нацистского летчика!

«Послушай, друг, как же это так?» — невольно воскликнул я. Удет пожал плечами. «Да вот, видишь... Толстяку все-таки удалось заарканить меня!» — нехотя проговорил он.

Я недоумевал. Что же случилось с Удетом! Изменил свои взгляды или польстился на военную карьеру? Но ради чего?

Ясно было одно: для будущих кадров истребительной и бомбардировочной авиации Удет являл собой блестящий образец мужества и летного мастерства. Нацисты использовали его, точно так же как нас, спортсменов, или как известных артистов, например Грюндгенса, Георге, Тренкера, Фердинанда Мариана, которым поручались роли главных героев в национал-социалистских пропагандистских фильмах.

Познакомился я еще и с графом Хельдорфом, о котором мне несколько раз говорил Удет. Это было в дни подготовки к Олимпийским играм 1936 года в Берлине.

На бывшем учебном плацу в Деберице для спортсменов всего мира была выстроена Олимпийская деревня, оборудованная всевозможными бытовыми удобствами. Я охотно принял приглашение осмотреть ее, а заодно взглянуть на места, где меня некогда муштровали. По воле случая мой бывший батальонный командир барон фон унд цу Гильза исполнял обязанности ответственного организатора Олимпийской деревни. Он радостно приветствовал меня и познакомил с графом Хельдорфом, который в качестве полицей-президента Берлина отвечал за порядок и безопасность на Олимпиаде.

Я никак не ожидал, что так скоро познакомлюсь с этим «графом СА», как его называли. Вид у него был достаточно пристойный, он не походил на грубого солдафона и даже чем-то смахивал на спортсмена.

Втроем мы двинулись в путь по этому небольшому спортивному поселку, мимо продолговатых бунгало и специальных кухонь, где для участников Олимпиады должны были готовить привычные для них национальные кушанья.

В заключение полковник фон Гильза пригласил нас закусить в офицерском казино. Своими манерами граф Хельдорф напоминал высокомерного прусского помещика. Его нагловатая хвастливость вполне подходила к атмосфере, царившей в тот день в казино. Между прочим, он лихо рассказывал про всякие щекотливые дела.

«Послушайте, что произошло на днях,— начал он. — Просто неимоверно! — Он придвинулся поближе к столу, осмотрелся и сбавил голос. — Но имейте в виду — только для шести ушей!.. В Гармише мы с Геббельсом обнаружили одну ультрашикарную даму. Жгучая брюнетка, породистая по всем статьям. Она сидела за стойкой бара в обществе какого-то жирного заморского нефтепромышленника и пила коктейль. Он зарегистрировал ее в отеле, но не как свою компаньонку, отнюдь! Как супругу! Но...— И тут он громко расхохотался. — Но только на время зимней Олимпиады в Гармиш-Партенкирхене. В общем, не повезло этой дамочке! Посмотрел я на нее орлиным взором и сразу разоблачил! Прожженная штучка, доложу я вам, «графиня» международного класса из Франции! Что же это за графиня, хотите вы знать. Она, конечно же, не голубых кровей. А профессия ее вот какая...» (Он запустил руку в мой карман.) «Эта дама уже была мне знакома по альбому фотографий преступников, в котором есть специальный раздел «Графини». На всякий случай я носил при себе снимки самых опасных из них. Словом, удалось ее немедленно опознать! — Он опять расхохотался и хлопнул себя по ляжке. — Тут я и говорю Геббельсу: «Внимание! Сейчас будет та еще потеха! Эту «графиню» мы с вами сейчас представим всем нашим друзьям как «американскую нефтяную королеву», пожелавшую увидеть пробужденную Германию. И тогда все они попытаются через полицию — в моем лице — проложить первую тропку к американской нефти». Геббельс согласился подыграть мне. Я ему сообщил о происхождении нашей «графини», чтобы он, как мой личный друг, не дай бог, не попал в нелепое положение. Геббельс действительно помог мне стянуть к столу этой дамы всех, кого мы оба терпеть не могли, в том числе Гейдриха, начальника службы безопасности, и даже самого Гиммлера... Вот они и пустились во все тяжкие, каждый норовил обскакать другого. А мы с Геббельсом хохотали до упаду, наблюдая, как они увиваются вокруг нее, целуют ей ручки и без конца повторяют: «О, йэс, милостивая государыня».

Но, к сожалению, уже на следующий день коротышка Геббельс разболтал все. Видели бы вы, как вытягивались лица наших «протеже», когда они узнавали, что эта «высокорожденная аристократка» всего лишь вульгарная авантюристка. В общем, сплошной конфуз! И не говорите... Что касается самой красоточки, то ей завидовать не приходится. Схватили мы эту птичку на вокзале. При обыске нашли несколько банкнот из чужих бумажников и запонки с драгоценными камнями. Сначала, продолжая себя выдавать за «супругу американского промышленника», она страшно орала и топала ногами, но фотография из альбома уголовной полиции привели ее в чувство. История эта стала передаваться из уст в уста, разумеется, к великой досаде наших «друзей»... Забавно, не правда ли? Конечно, забавно! А теперь выпьем по этому поводу!»

Этот граф чем-то импонировал мне.

Потом я вспомнил, что еще давно слышал о нем интересные вещи от профессора Альсберга на квартире фрау фон Штенгель, урожденной Арон. С этой умной и весьма деловой женщиной я познакомился в мае 1932 года, после моей первой крупной победы на АФУС. Она разыскала меня в доме моей матери и предложила предоставить ей монопольное право использования моих частных фотографий в рекламных целях. Фотограф по профессии, она после смерти своего шефа возглавила его фотоателье на Курфюрстендамм и добилась большого коммерческого успеха. К ателье, расположенному на втором этаже, примыкала отделанная с тонким вкусом четырехкомнатная квартира.

Фрау фон Штенгель внесла такое небывалое оживление в наш дом, что все мы быстро позабыли о деле, приведшем ее к нам. При первом взгляде на эту маленькую полную женщину с веснушчатым лицом трудно было заподозрить в ней столько подвижности и живости. Ее советам я обязан не одной удачей при подписании контрактов. Она же помогла мне сделать первые шаги в качестве киноактера и автора радиопьес. Если бы не фрау фон Штенгель, кинокомпания «Уфа», играя на моей популярности, нажила бы на мне огромные деньги, а я получил бы только скромную сумму на карманные расходы. Она мне также посоветовала ни в коем случае не бросать моей карьеры гонщика ради сомнительных перспектив сниматься в кино.

Своей сердечностью и теплотой эта женщина привлекала к себе многих. Дважды в неделю у нее собирались врачи, коммерсанты, профессора, киноартисты, преуспевающие промышленники и политики.

В этом обществе меня всегда охотно принимали, а я охотно посещал его, ибо мог в нем почерпнуть для себя много поучительного. Там, в уютной и непринужденной атмосфере, мне легко удавалось устанавливать контакты с интересными людьми.

В частности, у фрау Штенгель я познакомился с Гансом Леви, сотрудником газеты «БЦ ам миттаг», с которым впоследствии написал радиопьесу «Как человек становится автогонщиком».

Именно в этом кругу я откладывал в сторону свои защитные очки, сквозь которые видел многое в розовом свете. О главных проблемах жизни здесь разговаривали не поверхностно, но осмысленно, глубоко и трезво.

Как-то зимой 1932 года очень известный в те годы адвокат профессор Альсберг рассказал нам кое-что о графе Хельдорфе. В этот вечер у фрау фон Штенгель собрался самый узкий круг ее друзей: маленький и юркий д-р Брах, директор крупной нефтеперерабатывающей фирмы, д-р фон Ланген, руководитель шоколадной фабрики «Хильде-бранд» и бывший социал-демократический бургомистр города Каннштата, а также д-р Альфред Рошер, умный и язвительный начальник рекламного отдела фирмы «Занелла», и я. Все внимательно слушали рассказ Альсберга.

«Я не разглашу особой тайны, — сказал он, — если замечу, что опасности, исходящие от нацистов, вообще и в частности намного больше, чем думает средний гражданин. Хорошим примером в этом смысле является мой клиент граф Хельдорф, которого мне до сих пор, между прочим, всегда удавалось вытаскивать сухим из воды. Правда, пока он еще не совершил убийства, но на его счету бесконечные нарушения общественного порядка, всякие подстрекательства, нанесение телесных повреждений и оскорблений. Граф Хельдорф — выходец из старинного рода саксонских дворян. Его предки были ленниками18 прусской короны, затем королевскими камергерами и рыцарями, которые, как и все дворяне, обороняли «Запад» и даже получали звания магистров и великих магистров. Сын владельца рыцарских поместий и доменов, он, естественно, должен был служить в одной из привилегированных воинских частей, и поэтому в 1914 году Вольф Генрих граф фон Хельдоф в чине юнкера поспешил встать под знамена 12-го гусарского полка, дислоцированного в Торгау... Ну а сегодня, — смеясь добавил Альсберг,— он добрый командир своих молодчиков. Недели три назад его мать явилась ко мне в состоянии полного смятения и заявила: «Понимаете ли, мой мальчик просто шалун и повеса, таким он был и останется навсегда». И хотя я отнюдь но присоединяюсь к такой характеристике моего клиента, — продолжал Альсберг, — все же скажу, что жизнь этого бывшего кайзеровского офицера действительно полна так называемых «пикантностей». Подробности его службы в добровольческом корпусе, его участие в жестокой ликвидации поляков и коммунистов наверняка невозможно расследовать выгодным для него образом. Этот, вообще говоря, далеко не бесталанный человек никогда бы не ударился в политику, если бы не пристрастие к карточной игре, начисто разорившей его. В 1926 году Геббельс приблизил к себе этого завсегдатая игорного дома в Монте-Карло и назначил его руководителем берлинских отрядов СА. Вот когда темные инстинкты графа получили свободный выход. Везде, где требовалось вызвать беспорядки или скандал, граф был тут как тут. Помните историю фильма «На Западном фронте без перемен» в кинотеатре на Ноллепдорфплатце?

Экранизацию знаменитого романа Эриха Марии Ремарка нацисты считали оскорбительной для фронтовиков. Поэтому Хельдорфу поручили во что бы то ни стало сорвать берлинскую премьеру. Вскоре после начала сеанса сотни его подчиненных выпустили на зрителей бесчисленных белых мышей. Началась невообразимая паника, женщины становились ногами на сиденья и истошно кричали. Пришлось включить свет и прервать демонстрацию. И тут же, в кинозале, Геббельс произнес полную фанатизма поджигательскую речь против этой «пораженческой» картины. Чтобы не дать зрителям собраться на второй сеанс, Хельдорф приказал штурмовикам перекрыть входы в кино и не впускать никого.

Подобного рода «победы» он любил отмечать с друзьями в различных питейных заведениях, и, как правило, уже через несколько дней мне приходилось заниматься жалобами на неуплату по счету или буйную драку.

Графу вечно недоставало денег, чем воспользовался некто Штайншнайдер. У вас глаза полезут на лоб, когда вы узнаете, чей это псевдоним. Но об этом ниже, потерпите немного. По понятным причинам, и в частности в интересах личной безопасности, этот самый Штайншнайдер становится «близким другом» обанкротившегося начальника отрядов СА и начинает регулярно приглашать его на какие-то сказочные оргии, устраиваемые на собственной яхте. По ночам в обществе хорошеньких проституток они курсируют по рекам и озерам вокруг Берлина. Хозяин не скупится на расходы, ибо очень уж дорожит этой связью с СА. Он достаточно богат и регулярно сует в карман графа банкноты. Разумеется, незаметно. Ну и кто же, по-вашему, этот господин Штайншнайдер?» — воскликнул Альсберг и обвел нас вопросительным взглядом.

Никто не знал.

«Это Эрик Ян Гануссен, самый знаменитый ясновидец двадцатого века. Теперь он показывает прямо-таки ошеломляющие примеры использования своей «черной магии» в политических делах».

Просмотров: 571

вход выход Created by SeldonSF